Книга Шемуэля тематически продолжает книгу Судей. В самом деле, про Шемуэля рассказывается, что он судил Израиль. В сущности, он был последним судьей Израиля и учредителем монархии. Более того: нетрудно заметить сходство между Шемуэлем и последним героем-судьей книги Судей – Шимшоном. Про обоих говорится, что бритва не должна касаться их головы. Значит, оба они назореи. Правда, в отношении Шемуэля термин «назорей» не используется, но идея посвящения Шемуэля Богу есть центральная идея рассказа о его рождении. Кроме того, во фрагменте книги Шемуэля, найденной в Кумране, Шемуэль напрямую назван назореем (то же мы находим и в книге Бен Сиры 46:3; ср Мишна, трактат Назир 9:5). Еще одно сходство между Шемуэлем и Шимшоном заключается в том, что в обоих случаях приводится рассказ о рождении героя, что в ТаНаХе всегда свидетельствует о значительности и важности последнего. Почему же, в таком случае, рассказ о Шемуэле открывает новую книгу, а не является частью книги Судей?
Частичный ответ на этот вопрос мы можем получить, если вспомним, что Шемуэль одновременно открывает собой новую эпоху: он объединитель колен Израиля, и деятельность его приводит в результате – против его желания – к установлению в Израиле царской власти.Причем Шемуэль сам помазывает на царство двух первых царей Израиля: Шауля и Давида. Книга Судей заканчивалась утверждением, что лишь царь может спасти Израиль от произвола и анархии, и вот теперь, во времена Шемуэля, реализуются чаяния ратовавших за царскую власть. Впрочем, в дальнейшем мы убедимся, что отношение автора книги Шемуэля к царской власти сложное и неоднозначное.
Книга Шемуэля состоит из двух частей, но деление это позднее. Талмуд его еще не упоминает. По-видимому, здесь задним числом сказывается влияние Септуагинты, в которой и книга Шемуэля, и книга Царей разделены вследствие своей длины на две части (там обе книги названы одним именем: книга Царств, и соответственно есть четыре таких книги). Это разделение было воспринято христианскими изданиями Библии, опирающимися на текст Септуагинты, и оттуда уже проникло и в еврейские издания с сохранением оригинального названия книг.
Как сказано, книга Шемуэля открывается рассказом о рождении героя. Здесь мы сталкиваемся с явлением, очень распространенным в библейском нарративе: типологическими аналогиями. Очевидно, что рассказ о рождении Шемуэля напоминает рассказ о рождении Йосефа из книги Бытия: и там, и здесь у отца героя есть две жены-соперницы, причем любимая жена долгое время остается бесплодной, пока у нее, наконец, не рождается сын, которому уготована великая судьба в истории Израиля (мотив женского бесплодия встречается и в других библейских рассказах, и, как правило, это знак того, что Бог испытывает женщину, приуготовляя ее к рождению сына, который есть не что иное, как Божественный дар). Таким образом, автор создает ощущение цикличности истории, где «дела отцов – знак для сыновей», то есть более древний герой становится прототипом для героев последующих поколений. Ясно, что такой взгляд на историю демонстрирует отсутствие случайности в историческом процессе, проявление в нем Божественного провидения. Позднее этот взгляд был подхвачен постбиблейскими – как еврейскими, так и христианскими – авторами. Однако, если сравнивать рассказ о Хане – матери Шемуэля с рассказом о Рахели, можно увидеть, что автор книги Шемуэля обращает гораздо более пристальное внимание на внутренний мир героини, детально описывая ее горе, причиненное бесплодием, ее страстную молитву, в которой она дает обет о служении вымаливаемого сына Богу, ее полное внутреннего достоинства противостояние жрецу Эли, обвинившего ее в том, что она пьяной пришла в Храм. Ключевым корнем в рассказе является корень «шин-алеф-ламед» (шааль, hишъиль, шеэла), имеющий значение просьбы и одолжения. Его многократное употребление наполняет рассказ особым драматизмом, подчеркивая внутренний конфликт между желанием Ханы родить сына и готовностью расстаться с ним, передав его в Храм в Шило во имя исполнения обета (в этом смысле можно сравнить обет Ханы с жестоким обетом Ифтаха, но сколь разными предстают обеты и их исполнение: реализовавшая свою мечту и потому исполнившая свое жизненное предназначение Хана в противоположность раздавленному обетом и потерявшему смысл жизни Ифтаху!). Имя ребенка – Шемуэль – призвано, казалось бы, выразить ту же идею, однако здесь кроется загадка: по логике вещей, ребенок должен быть назван «Шауль», то есть «выпрошенный, взятый взаймы», а вовсе не «Шемуэль» («Его имя – Бог»). И герой, носящий имя «Шауль», в самом деле, появляется позднее на страницах книги Шемуэля – первый царь Израиля, чья судьба неразрывно связана с судьбой Шемуэля. Мы еще вернемся к этому вопросу, когда дойдем до истории Шауля, пока же загадка останется загадкой.
История Ханы заканчивается возвышенной благодарственной молитвой (2 Шемуэль 2:1-10). Самый поверхностный взгляд на этоттекст приводит нас к выводу, что здесь мы имеем дело не с личной молитвой героини, в отличие от предыдущей ее молитвы (там же, 1:10-11), а скорее с литургическим текстом наподобие псалма (в самом деле, молитва Ханы обнаруживает явное сходство с псалмом 113), лишь ассоциативно связанного с ее судьбой: упоминание бесплодной женщины, удостоившейся, в конце концов, счастья материнства. Практика вкладывания в уста героя такого типа литургической молитвы хорошо известна нам и из других текстов (ср., например, молитву Йоны в Йона 2). Но именно благодаря этой молитве Хана была признана пророчицей, ибо все слова ее молитвы были истолкованы традиционными комментаторами (начиная с арамейского Таргума) как намеки на будущую историю Израиля. Но даже и без этого толкования можно усмотреть в молитве Ханы некий пророческий момент, ибо в конце ее упоминается возвышение Богом царя-помазанника. Имя царя не названо. Однако в конце книги Шемуэля (гл. 22) появляется подобная благодарственная молитва Давида (она же псалом 18), где тоже упоминается Божий помазанник, на этот раз уже не «инкогнито»: имя ему Давид. Таким образом, замыкается композиционный круг книги Шемуэля: мать великого пророка прорицает после его рождения появление того, кого ее сын помажет на царство, назначив его перед смертью пастырем народа Израиля.